Я фанат!

Фан-клуб Тёпло наших тел

Сейчас ты вот здесь: Фан-Партия  →  Фан-клубы в разделе Мир кино  → Тёпло наших тел  →  Трибуна

Текст Все Тексты Написать Текст

Тёпло наших тел

Я Перри Кельвин, и сегодня последний день моей жизни. Как это странно — проснуться с таким знанием. Всю жизнь я воевал с будильником, снова и снова хлопал ПО кнопке и оттягивал подъем на десять минут, с каждым разом презирая себя все больше, пока наконец стыд не выгонял меня из-под одеяла. Только в самое солнечное утро, в редкий день, полный жизни и смысла, я могу легко проснуться и сразу встать. Как странно, что сегодня такой день.
Выскальзываю из замерзших объятий Джули — она тихо всхлипывает во сне — и встаю. Она подтягивает к себе мою половину одеяла и отворачивается к стене. Джули проспит еще много часов, и ей будут сниться бесконечные пейзажи и новорожденные звезды удивительных и пугающих расцветок. Если бы я сейчас не встал, то, проснувшись, она принялась бы расписывать мне свои сны во всех деталях, со всеми дикими сюжетными поворотами и сюрреалистическими образами, для нее яркими, а для меня бессмысленными. Когда-то я дорожил этими ее рассказами, и ее душевное смятение приносило мне горькую радость, но рано или поздно всему настает конец. Наклоняюсь поцеловать Джули на прощание, но губы сами собой поджимаются, и я отстраняюсь, даже не коснувшись.
Два года назад на папу упала стена, которую он строил, и я остался сиротой. Я тоскую по нему вот уже семьсот тридцать дней, а по маме — еще дольше. Завтра я уже не буду тосковать. Спускаюсь по круговой лестнице проклятого дома отбросов и выхожу в город. Папа, мама, дедушка, друзья… завтра я ни по кому не буду тосковать.
Еще рано, солнце едва поднялось из-за гор, но город не спит. Улицы кишат рабочими, ремонтниками, мамашами с заплечными люльками и приемными мамашами, выгуливающими, как скот, целые шеренги ничьих детей.
Вдалеке кто-то играет на кларнете. Утренний воздух дрожит, как будто поют птицы. Я стараюсь не слушать. Не хочу музыку, не хочу розовый восход. Все кругом лжет. Уродство этого мира невыносимо, и редкие ошметки красоты только делают хуже.
Добираюсь до административного здания на улице Острова и сообщаю секретарю, что у меня на семь назначена встреча с генералом Гриджо. Она провожает меня в кабинет и закрывает за мной дверь. Генерал занят с какими-то документами. Не отрывая от них глаз, поднимает указательный палец. Я стою и жду, разглядывая стены. Фото Джули. Фото ее матери. Полинялая фотография генерала с полковником Россо — оба еще молодые, в армейской форме США стоят и курят на фоне затопленного Нью-Йорка. Рядом — та же сцена, но на заднем плане разрушенный Лондон. Тут же и Париж в руинах после бомбежки. Догорающий Рим.
Наконец генерал откладывает бумаги. Снимает очки и поднимает на меня глаза:
— Мистер Кельвин.
— Сэр.
— Ваша первая вылазка во главе группы.
— Да, сэр.
— Вы готовы?
На мгновение запинаюсь — перед глазами мелькают кони, виолончелисты, красные губы и красное кино — они пытаются сбить меня с курса, но я прожигаю их, как старую кинопленку.
— Да, сэр.
— Отлично. Вот ваш пропуск. Полковник Россо ждет вас в клубе с заданием.
— Спасибо, сэр. — Я беру бумаги и поворачиваюсь к выходу, но останавливаюсь на пороге. — Сэр? — Мой голос чуть слышно дрожит, хотя я и клялся себе, что буду держать себя в руках.
— Что, Перри?
— Разрешите задать вопрос, сэр.
— Спрашивай.
Облизываю пересохшие губы.
— Сэр, у всего этого есть смысл?
— О чем ты?
— Есть смысл продолжать все это делать? Ходить на вылазки… и вообще.
— Перри, я боюсь, что не понимаю твоего вопроса. То, что мы приносим с вылазок, помогает нам выжить.
— А зачем мы выживаем? Потому что рано или поздно мир станет лучше? Мы ради этого стараемся?
— Возможно, — отвечает он. Его лицо совершенно бесстрастно.
— А сейчас? — Мой голос унизительно дрожит, но я больше не могу его контролировать. — Прямо сейчас? Есть у вас хоть что-нибудь, ради чего стоит жить?
— Перри…
— Пожалуйста, ответьте, сэр. Пожалуйста.
Глаза Гриджо холодны, как мрамор. Какое-то слово формируется у него во рту, но так и не звучит. Он поджимает губы.
— Это неуместная тема для разговора, — говорит он и кладет руку на стол. — Вам уже пора. У вас есть работа.
— Да, сэр, — сглатываю я. — Извините, сэр.
— Полковник Россо ждет вас в клубе с заданием.
— Да, сэр.
Выхожу за дверь и закрываю ее за собой.
В присутствии полковника Россо я веду себя с безупречным профессионализмом. Прошу выдать задание для команды, и он с любовью и гордостью в прищуре близоруких глаз протягивает мне желтый конверт. Он желает мне удачи, я говорю “спасибо”, он приглашает меня на ужин, я вежливо отказываюсь. Мой голос идеально ровен. Я не теряю ни капли самообладания.
По пути к выходу бросаю взгляд на спортзал. Из-за стекла на меня смотрит Нора. Как и на всех детишках на волейбольном корте за ее спиной, на ней надеты обтягивающие черные шорты и белая майка. Ее “команда” — жалкая попытка хотя бы на два часа в неделю отвлечь нескольких детей от реальности. Прохожу мимо, даже не кивнув. Уже на выходе слышу шлепанье ее кроссовок о кафельный пол.
— Перри!
Замираю, и двери передо мной захлопываются. Оборачиваюсь.
— Привет.
Она скрестила руки на груди и смотрит на меня твердым взглядом.
— Сегодня твой день, да?
— Наверное.
— Куда пойдешь? Уже все распланировал?
— Старое здание “Пфайзера” на Восьмой авеню.
— Ничего, — быстро кивает она, — хороший план. И к шести уже вернешься, так? Не забыл, что сегодня мы идем в Сад? И не надейся, что мы дадим тебе прохандрить весь день в одиночестве, как в прошлом году.
Смотрю на детей в спортзале. Они бьют, атакуют, валяют дурака, смеются и ругаются.
— Не уверен, что у меня получится. Эта вылазка может продлиться дольше обычного.
Нора продолжает кивать:
— Ага. Ясно. Потому что здание перекошено, полно трещин и тупиков и там надо ходить очень осторожно, да?
— Да.
— Ясно. Уже изучил? — спрашивает она, указывая на конверт у меня в руках.
— Еще нет.
— Наверное, стоит все-таки прочитать бумаги, Перри. — Нора стучит ногой по полу, все ее тело дрожит от едва сдерживаемой злости. — Тебе же надо знать, какие у твоих подчиненных сильные и слабые стороны, ну и вообще. Например, у меня. Потому что я в команде.
— Что? — невыразительно переспрашиваю я.
— Что-что, что слышал. Россо сам меня вчера включил. Так ты знаешь мои сильные и слабые стороны? Ты не задумал ничего такого, что окажется для меня слишком сложным? Мне очень не хотелось бы подвергать опасности твою первую вылазку во главе группы.
Отрываю край конверта и начинаю просматривать имена.
— Джули тебе говорила, что она тоже записалась? Мои глаза скачут со страницы на страницу.
— Да-да, говнюк ты несчастный, или для тебя это проблема? — Ее голос дрожит, она вот-вот расплачется. — Или ты возражаешь?
Распахиваю двери и выбегаю на холодный утренний воздух. Птицы над головой. Безмозглые голуби, крикливые чайки, мухи, жуки, пожирающие дерьмо, — дар полета растрачен на самых бесполезных и бессмысленных тварей. Что, если бы он был мой? Эта безграничная, совершенная, невесомая свобода. Ни заборов, ни стен, ни границ; я летал бы где угодно — над океанами и континентами, над горами, и джунглями, и бескрайними равнинами, и где-то там, где-то далеко-далеко я нашел бы смысл.

Я тону в воспоминаниях Перри. Я глубоко в черной земле. Где-то высоко у меня над головой — сплетение корней и червей, перевернутое кладбище, где гробы вместо надгробий, а памятники, закопанные глубоко в небесную пустоту, прячут все имена и эпитафии, оставляя мне лишь гниль.
Чувствую шевеление в земле. Ко мне прорывается рука и хватает за плечо.
— Привет, мертвяк.

Мы в “боинге”. Мои сувениры аккуратно разложены в стопочки. Проход устелен восточными коврами. Проигрыватель тихо мурлычет голосом Дина Мартина.
— Перри?
Он в кабине, в кресле пилота, руки на штурвале. Он в форме — белая рубашка заляпана кровью. Улыбается мне и указывает на иллюминаторы, где мимо пролетают слоистые облака.
— Мы приближаемся к высоте крейсерского полета. Можете отстегнуть ремни.
Медленными, осторожными движениями я встаю и захожу в кабину. Тревожно смотрю на него. Он ухмыляется. Провожу пальцем по знакомой пыли на приборах.
— Это ведь не твое воспоминание.
— Нет. Твое. Я хотел, чтобы тебе было спокойнее.
— Я сейчас стою на твоей могиле, да?
Он пожимает плечами:
— Наверное. В лучшем случае там мой пустой череп. Вы с друзьями почти все с собой унесли, помнишь?
Начинаю извиняться, но он закрывает глаза и отмахивается.
— Не надо. Это давно в прошлом. К тому же это не ты меня убил. Я сам себя убил — я, старый и мудрый. Ты, кажется, больше общаешься с другой моей версией — молодой, наивной и сочиняющей роман “Призраки против оборотней”. Я бы сейчас предпочел не вспоминать, что умер.
Бросаю на него неуверенный взгляд.
— Ты гораздо веселее, чем в воспоминаниях.
— Тут другой масштаб. Сложно принимать свою жизнь всерьез, когда видишь ее целиком.
Смотрю на него с сомнением. Он выглядит очень убедительно — даже прыщики на месте.
— Ты… это правда ты?
— И как это понимать?
— Ты, с кем я все время разговариваю. Это правда ты? Или… объедки твоего мозга?
— Какая разница? — смеется он.
— Ты душа Перри?
— Может быть. Типа того. Называй как хочешь.
— Ты… в раю?
Он с хохотом дергает себя за окровавленную рубашку.
— Не совсем. Я в тебе, Р. Вот попал, да? — снова хохочет он, глядя на мое переменившееся лицо. — Но знаешь, Я-Старый-И-Мудрый расстался с жизнью довольно мрачным образом. Тебе стоит с ним пообщаться и понять, что происходит, пока не начнется… ну ты знаешь. Что бы ни началось.
Я поворачиваюсь к окну. Не видно ни моря, ни и и, только шелковые призрачные горы внизу и груды облаков наверху.
— Куда мы летим?
— Куда глаза глядят. — Он с ехидством воздевает глаза к небесам, потом улыбается. — Ты поможешь мне туда добраться, а я помогу тебе.
Самолет трясется в воздушных потоках, и внутри у меня все сжимается.
— Зачем тебе мне помогать? Ты же из-за меня погиб.
— Да ладно, Р, ты что, до сих пор не понял? — Кажется, мой вопрос его расстроил. Он смотрит на меня с лихорадочной напряженностью во взгляде. — Мы с тобой жертвы одной и той же болезни. Мы воюем на одной стороне, просто на разных фронтах. К тому же мы с тобой давно слились воедино — поздновато мне тебя ненавидеть. Моя душа — твое сознание. Все, что осталось от меня, слилось с тем, что осталось от тебя, переплелось и перемешалось. — Он от души хлопает меня по плечу, так что даже больно.
— Мы с тобой, мертвячок, влипли вместе.
Самолет дрожит. Штурвал перед ним дергается, но Перри не обращает на него внимания. Не знаю, что сказать, и говорю просто “ладно”.
— Ладно, — кивает он.
Пол снова дрожит под ногами, как отголосок далеких взрывов.
— Вот что, — говорит он, — Бог сделал нас партнерами. Надо бы обсудить, что делать. — Он глядит на меня и со вздохом чешет подбородок. — В последнее время у нас в голове жужжит целый рой вдохновенных мыслей. По-моему, ты не догоняешь, в какую бурю мы с тобой летим.
В салоне мигают красные огни. Откуда-то снаружи доносится скрежет.
— Мне чего-то не хватает?
— Стратегии, например. А то мы мечемся по этому городу как котята на псарне. Ты только болтаешь о том, как переменить мир, и вылизываешь лапы, а питбули медленно сжимают кольцо. Ну, что планируешь делать, киска?
Облачная вата за окном наливается свинцом. Свет начинает мигать, стопки моих сувениров погромыхивают.
— Пока не знаю.
— И когда узнаешь? Все меняется. Ты, твои мертвые приятели — мир готов к чуду. Чего мы ждем?
Самолет дергается — и пикирует вниз. Падаю в кресло второго пилота. Мой желудок поднимается куда-то в горло.
— Я не жду. Я действую.
— Что? И что же ты делаешь?
— Стараюсь, — отвечаю я, хватаясь за сиденье своего кресла. Самолет пикирует с ревом. — Хочу перемен. Заставляю себя о них думать.
Перри кривится, но молчит.
— Это ведь уже что-то — первый шаг, так? — ору я во всю мочь, пытаясь перекричать рев моторов. — С этого все и должно начинаться.
Самолет снова дергается, и все мои сувенирные стопки рушатся — картины, диски, тарелки, куклы, любовные записки разлетаются по всему сатину. В кабине мигают огоньки, радио щелкает голосами.
Р! Ответь! Что с тобой?
Лицо Перри застыло, в нем не осталось ни намека на веселье.
— Нам еще много дерьма предстоит разгрести. В маетности, кое-что случится прямо за воротами кладбища. Ты прав, хотеть перемен — это первый шаг. Но второй — это добиваться их. А то смотри, Все на свете проспишь! А ведь с тобой теперь моя девочка.
Слушай, я сейчас испугаюсь! Очнись!
— Я знаю, я ее не заслуживал, — продолжает Перри. Его тихий голос без труда заглушает все вокруг. — Она подарила мне все — а я что сделал? А я все просрал. Настала твоя очередь, Р. Береги ее. Она гораздо ранимее, чем кажется.
Очнись уже, придурок! Очнись немедленно, или я тебя пристрелю!
Киваю. Перри тоже кивает, затем поворачивается к окну, сложив руки на груди. Штурвал дергается, как ненормальный. Облака расступаются, мы мчимся к земле, прямо на Стадион. Вот и они, печально знаменитые Р и Дж, сидят на одеяле на промокшей от дождя крыше. Р поднимает глаза, видит нас, его глаза распахиваются все шире, а мы…

Написать Текст Узнай, что ещё написала на трибуне Damien. →

Обсуждения 1000

Войди, чтобы ответить

Популярные новинки в разделе Текст из Тёпло наших тел

Последние выступления с трибуны фан-клуба →